Суд как орган, исправляющий ошибки в применении уголовного закона

Муравьев К.В. Точность предварительной юридической оценки содеянного и пределы судебного разбирательства в Уставе уголовного судопроизводства и современном праве

в журнале “Актуальные проблемы российского права” в № 5 за 2014 год в рубрике “Актуальные проблемы уголовного процесса” на страницах 906-913.

Аннотация: Предметом исследования являются нормы отечественного уголовно-процессуального права, содержащие требования отражать юридическую оценку деяния при производстве по уголовному делу.

Поддерживая позиции ученых-процессуалистов дореволюционного и новейшего времени о неразрывной связи материального и процессуального уголовного права, автор поставил цель провести сравнительный анализ положений Устава уголовного судопроизводства Российской Империи и Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации по вопросу о возможности правильного применения материального уголовного закона в уголовном процессе лицами, ведущиму производство по делу. В статье осуществляется сравнительный анализ положений Устава уголовного судопроизводства Российской Империи и Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации. Автор обосновывает, что требование действующего закона о точной юридической оценке содеянного в актах досудебных стадий процесса является избыточным. Обращение к положениям Устава уголовного судопроизводства, разъяснениям Сената, нормам международного права, позиции Конституционного Суда РФ и взглядам процессуалистов приводит автора к выводу о необходимости совершенствования регулирования пределов судебного разбирательтсва в УПК РФ.

Ключевые слова: Устав уголовного судопроизводства, квалификация, уголовно-правовая оценка, пределы судебного разбирательства, применение уголовного закона, юридическая оценка, процессуальный акт, обвинительный акт, обвинение, суд

DOI: 10.7256/1994-1471.2014.5.11334

с лицензией Creative Commons Attribution-NonCommercial 4.0 International License (CC BY-NC 4.0) – Лицензия «С указанием авторства – Некоммерческая».

Эта статья может быть бесплатно загружена в формате PDF для чтения. Обращаем ваше внимание на необходимость соблюдения авторских прав, указания библиографической ссылки на статью при цитировании.

Скачать статью

Библиография: Щегловитов С.Г. Судебные уставы императора II с законодательными мотивами и разъяснениями. Устав уголовного судопроизводства. Издание третье, исправленное, дополненное и переработанное. СПб., 1887.
Муравьев К.В. Суд как орган, исправляющий ошибки в применении уголовного закона // Уголовный процесс. 2013. №
Прошляков А.Д.

Взаимосвязь материального и процессуального уголовного права. Екатеринбург, 1997.
Спасович В.Д. О теории судебно-уголовных доказательств в связи с судоустройством и судопроизводством. М., 2001.
Фойницкий И.Я. Курс уголовного судопроизводства. Т. 1 СПб., 1996.
Муравьев К.В.

Возвращение дела прокурору для усиления обвинения или изменение пределов судебного разбирательства в сторону ухудшения: законность и целесообразность // Совершенствование деятельности правоохранительных органов по борьбе с преступностью в современных условиях: материалы Международной научно-практической конференции (1-2 ноября 2013 г.) Тюмень, 2013.
Гуляев А. П.

Цели, задачи и принципы как фундаментальные положения уголовно-процессуального права: по закону, теории и практике // Рос. следователь. 2012. № 16.
Макалинский П.В. Практическое руководство для судебных следователей. Изд. 6-е. СПб., 1907.
Жидкова Е.И. Формирование пределов производства по делу в досудебных стадиях уголовного процесса: монография. М., 2014.
Викторский С.И.

Русский уголовный процесс. М., 1911.
Головко Л.В. Казахстан: десоветизация уголовного процесса. Статья 3. В стиле новых тенденций // Уголовное судопроизводство. 2012. № 2.
Головко Л.В. Истоки и перспективы института дополнительного расследования уголовных дел на постсоветском пространстве // Государство и право. 2009. № 11.
Баршев Я.И.

Основания уголовного судопроизводства с применением к российскому уголовному судопроизводству. М., 2001.

Васильева Е.Г. Уголовный процесс: догматико-аксиологическое исследование: монография. М., 2013.

Правильная ссылка на статью:
просто выделите текст ссылки и скопируйте в буфер обмена
Муравьев К.В. Точность предварительной юридической оценки содеянного и пределы судебного разбирательства в Уставе уголовного судопроизводства и современном праве. // Актуальные проблемы российского права. – 2014. – № 5. – C. 906-913. DOI: 10.7256/1994-1471.2014.5.11334

Источник: http://www.nbpublish.com/library_read_article.php?id=-29093

Министерство внутренних дел российской федерации омская академия кафедра уголовного процесса актуальные проблемы уголовного..

Суд как орган, исправляющий ошибки в применении уголовного закона

  1. Система источников уголовно-процессуального права. Подзаконные акты, регламентирующие уголовно-процессуальную деятельность.

  2. Правовые позиции Конституционного Суда Российской Федерации в уголовном судопроизводстве. Роль и значение судебной практики в регулировании уголовного судопроизводства.

  3. Развитие системы принципов уголовного судопроизводства. Значение принципов для практической деятельности.

  4. Проблемы обеспечения участников процесса квалифицированной юридической помощью.

  5. Соотношение публичных и диспозитивных начал в уголовном судопроизводстве.

  6. Проблемы реализации принципа состязательности сторон в досудебном и в судебном производстве.

  7. Реализация принципа национального языка уголовного судопроизводства.

  8. Проблемы охраны прав и свобод человека и гражданина, обеспечения иных конституционных прав граждан в уголовном судопроизводстве.

  9. Проблема обеспечения процессуальной самостоятельности следователя и дознавателя.

  10. Проблемы защиты прав потерпевших от преступлений в решениях Конституционного Суда Российской Федерации и в докладе Уполномоченного по правам человека в Российской Федерации. Законодательные решения совершенствования прав потерпевших в уголовном судопроизводстве.

  11. Совершенствование правового статуса лиц, в отношении которых осуществляется уголовное преследование. Решение проблемы «заподозренных лиц» в теории и практике уголовного процесса.

  12. Проблемы свидетельствования в уголовном процессе. Проблемные вопросы участия понятых в уголовном судопроизводстве.

  13. Проблема установления истины как цели уголовно-процессуального доказывания.

  14. Понятие «доказательство» как проблема уголовного судопроизводства. Развитие представлений о системе доказательств в теории уголовного процесса.

  15. Проблема отграничения показаний от иных видов уголовно-процессуальных доказательств. Разграничение заключения эксперта и заключения специалиста.

  16. Особенности осуществления доказывания в стадии возбуждения уголовного дела. Практика использования «иных документов» в качестве доказательств по уголовному делу.

  17. Проблема использования результатов оперативно-розыскной деятельности в уголовном судопроизводстве.

  18. Вопросы постановки целей, установления оснований и иных условий задержания подозреваемого. Отличие процессуального от фактического задержания подозреваемого. Ограничение свободы передвижения лиц, преследуемых за совершение преступления, в соответствии с законом «О полиции». Сроки задержания.

  19. Задержание обвиняемого – актуальная проблема уголовного судопроизводства. Ограничение свободы передвижения обвиняемого (подозреваемого), находящегося в розыске.

  20. Проблема доказывания оснований для применения меры пресечения. Проблемы заключения под стражу в докладе Уполномоченного по правам человека в Российской Федерации. Законодательные решения и судебная практика, направленные на сокращение применения заключения под стражу.

  21. Проблема использования домашнего ареста и залога в качестве мер пресечения альтернативных заключению под стражу.

  22. Проблема наложения ареста на имущество в теории уголовного процесса и практической деятельности.

  23. Актуальные проблемы применения иных мер процессуального принуждения (обязательства о явке, привода, денежного взыскания) в уголовном судопроизводстве.

  24. Предмет судебного контроля как проблема уголовного судопроизводства.

  25. Проблема определения оптимального правового статуса прокурора в уголовном процессе России. Соотношение прокурорского надзора и ведомственного процессуального контроля за предварительным расследованием.

  26. Проблемы реализации процессуальных полномочий руководителем следственного органа. Дифференциация процессуальных полномочий руководителей следственных органов в зависимости от занимаемой должности.

  27. Проблема соотношения процессуальных полномочий начальника органа дознания и начальника подразделения дознания.

  28. Проблема использования в суде 1 инстанции доказательств, полученных в досудебном производстве.

  29. Возвращение из суда уголовного дела прокурору как актуальная проблема уголовного судопроизводства.

  30. Проблемы оперативно-розыскного сопровождения судебного разбирательства.

Источник: http://refdo.info/1366.html

Кальницкий В.В., Куряхова Т.В. Предлагаемая процессуальная форма не соответствует содержанию

Суд как орган, исправляющий ошибки в применении уголовного закона

Дается критический анализ проекта № 423622-6 Федерального закона «О внесении изменений в статьи 236 и 237 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации», формулируются авторские предложения по совершенствованию института возвращения дела прокурору, в том числе реализации Постановления Конституционного Суда РФ от 2 июля 2013 г. № 16-П

Кальницкий Владимир Васильевич – к.ю.н., профессор кафедры уголовного процесса Омской академии МВД России

Куряхова Татьяна Владимировна – преподаватель той же кафедры

Речь идет о проекте № 423622-6 Федерального закона «О внесении изменений в статьи 236 и 237 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации», который, на наш взгляд, не точно переводит на нормативный язык правовую позицию Конституционного Суда РФ по вопросу о возвращении дела прокурору для усиления обвинения. В законопроекте нас интересуют пункт 6, дополняющий приведенный в ч. 1 ст. 237 УПК РФ перечень случаев возвращения судом уголовного дела прокурору, и часть 13 , которая устанавливает собственно регламент действий судьи, принявшего решение о возвращении дела для усиления обвинения.

https://www.youtube.com/watch?v=74IuDq0EWeE

Пункт шестой основан на тексте, неоднократно повторяющемся в описательно-мотивировочной и резолютивной частях Постановления Конституционного Суда РФ.

В Постановлении 16-П, в частности говорится о возвращении дела для усиления обвинения применительно к случаям, когда «фактические обстоятельства, изложенные в обвинительном заключении, обвинительном акте или обвинительном постановлении, свидетельствуют о наличии в действиях обвиняемого признаков более тяжкого преступления, либо когда в ходе предварительного слушания или судебного разбирательства установлены фактические обстоятельства, являющиеся основанием для квалификации деяния как более тяжкого преступления» (пп. 1.3, 4.2, 5, п. 1 резолютивной части). Приведенные слова использованы для выражения предмета рассмотрения в данном деле и для описания принятого решения.

Юристы, как правило, сходятся во мнении, что в Постановлении 16-П сказано о двух относительно самостоятельных ситуациях (основаниях), возвращения дела прокурору для усиления обвинения. Однако прочтение этих ситуаций (оснований) разное.

Самое тревожное, что пункт 6 законопроекта, нормативно закрепляющий случаи возвращения дела прокурору для усиления обвинения, на наш взгляд, исходит из неправильной интерпретации правовой позиции Конституционного Суда РФ, точнее пункт 6 вообще не содержит должной ее интерпретации – он представляет собой механическое перенесение текста Постановления, снабженное некоторыми несущественными для нашего анализа расширениями.

В Постановлении 16-П, как представляется, говорится о двух типичных ситуациях (основаниях) возвращения дела для усиления обвинения.

Первая ситуация возникает, когда суд на любом этапе производства замечает ошибку или технический сбой в формулировании обвинения (например, описание фактической стороны с очевидностью указывает на насилие опасное для жизни и здоровья, а юридическая квалификация – грабеж; обвинение, изложенное в постановлении о привлечении в качестве обвиняемого, содержит указание на квалифицирующие признаки, которых нет в окончательном обвинительном тезисе притом, что фактические обстоятельства описаны одинаково, и т.п.). Такое возвращение не связано с оценкой собранной органами преследования совокупности доказательств, не нацелено на ее восполнение. Возвращение дела здесь вызвано не нарушением юридических процессов доказывания и квалификации преступлений, а сбоями, недоразумениями в их отражении в процессуальных документах. В принципе такая ситуация вообще не требует дополнительной регламентации в законе, поскольку она, как представляется, полностью подпадает под действие пункта 1 ч. 1 ст. 237 УПК РФ в его истолковании Конституционным Судом РФ в Постановлении от 8 декабря 2003 г. № 18-П.

В пункте 6 законопроекта эта ситуация изложена в целом приемлемо.

Настораживает только, что использована слишком «пышная», с претензией на оценку формулировка – «фактические обстоятельства, изложенные в обвинительном заключении … свидетельствуют о наличии оснований для квалификации действий обвиняемого … как более тяжкого преступления». Ситуация, описанная в Постановлении 16-П, более простая: суд обращает внимание, что изложенным в обвинительном тезисе фактическим обстоятельствам соответствует иная квалификация.

Можно было бы не обращать внимания на фразу «свидетельствуют о наличии оснований», поскольку написанная «с запасом» она не препятствует исполнению предписаний Конституционного Суда РФ.

Однако она практически в том же виде использована для регулирования второй типичной ситуации, предусмотренной Постановлением 16-П. Это дает намек на идентичность или близость первой и второй ситуации (оснований) возвращения дела прокурору для усиления обвинения.

На самом деле, представляется, сходства между ними нет даже отдаленного.

Вторая типичная ситуация, вытекающая из анализа Постановления № 16-П, по нашему мнению, состоит в том, что суд путем непосредственного исследования доказательств по итогам оконченного судебного следствия установил фактические обстоятельства, свидетельствующие о необходимости применения уголовного закона о более тяжком преступлении. Процесс собирания, проверки и оценки доказательств завершен на стадии судебного разбирательства. Остается принять решение в соответствии с установленными обстоятельствами. Однако логический правовой вывод в системе действующего регулирования не возможен, поскольку суд связан предъявленным обвинением. В перспективе надо найти способ, позволяющий суду без возвращения дела правильно применить уголовный закон в соответствии с познанными обстоятельствами. Поэтому возвращение дела прокурору в такой ситуации – вынужденный порядок действий. Как же он отражен в законопроекте?

В пункте 6 проекта вторая ситуация представлена так: «либо в ходе предварительного слушания (?) или судебного разбирательства установлены фактические обстоятельства, указывающие на наличие оснований для квалификации действий указанных лиц как более тяжкого преступления…». Во-первых, не можем согласиться с тем, что рассматриваемое основание возвращения дела может возникнуть по итогам предварительного слушания.

К сожалению, в Постановлении 16-П допущена процессуальная неточность, которая дает формальный повод говорить, что суд вправе возвратить дело прокурору для усиления обвинения до установления им самим всех обстоятельств дела, т.е. поручает это сделать именно органам преследования.

Эта неточность состоит в том, что и в описательно-мотивировочной и резолютивной частях документа упоминается предварительное слушание как стадия судоговорения, где может быть принято решение о возвращении дела.

На самом деле из стадии назначения судебного разбирательства дело может быть возвращено только в ситуациях, связанных с ошибкой в формировании обвинительного тезиса. Во всех других случаях, когда выявляется неясность (в силу недоказанности) обстоятельств дела суд обязан приступить к судебному следствию.

На некорректность выражения «когда в ходе предварительного слушания или судебного разбирательства установленыфактические обстоятельства

Источник: https://www.iuaj.net/node/1531

riorpub.com

Суд как орган, исправляющий ошибки в применении уголовного закона

Расширительное и ограничительное толкование права было известно уже римским юристам. Первое из них эти специалисты описывали следующим образом.

«Если окажется, что автор нормы… придал своей мысли слишком узкую редакцию в словах» [21, c.

 15], то «область применения нормы приходится расширить за пределы буквальной ее редакции, чтобы осуществить вполне мысль, которую имел в виду автор ее» [21, c. 15].

Ограничительное толкование права предполагает иное. Указанные правоведы обращались к нему с целью «сузить… область применения нормы» [21, c. 16], когда из-за ошибочного формулирования законодателем этого правила последнее получило «слишком широкую… буквальную редакцию» [21, c. 16].

Ведь если здесь, полагали римские юристы, «практик… будет строго держаться буквы, которая получена нормой от создавшего ее источника права, и будет принимать во внимание лишь те условия, которые нашли упоминание в тексте нормы, то он будет прилагать ее и к… случаям, которые вовсе не имел в виду законодатель при создании нормы» [21, c. 105].

Изложенное позволяет понять предпосылку для осуществления расширительной и ограничительной интерпретации права. Речь идет об отсутствии формулирования в юридической норме предписания должного поведения, которое суверен желал в ней закрепить.

В этой ситуации исследуемые способы толкования требуют от структур государственной власти руководствоваться «действительным смыслом» [2, c. 31, 77; 7, c. 307; 14, c. 111; 22, c. 279] указанного правила.

Сказанное означает, что им надлежит путем различных методов интерпретации права выявить, а затем реализовать на практике предписание должного поведения, которое суверенная власть желала в данной норме воплотить.

Круг юридических правил, подлежащих расширительному и рестриктивному толкованию, выступает предметом спора. Так, некоторые правоведы утверждали, что эта интерпретация допустима в отношении всех норм права.

Например, по мысли Ф. Регельсбергера, «от распространительного толкования не ускользает ни один вид законов: ни уголовные, ни исправляющие (correktorische) и ограничительные (restrictive), ни iurasingularia и привилегии» [17, c. 159–60][1]. Этот юрист не сделал никаких исключений и для юридических норм, подлежащих рестриктивной интерпретации [17, c. 160].

Аналогичной теоретической позиции придерживался ряд отечественных специалистов. Скажем, Н. Д. Дурманов полагал, что «распространительное и ограничительное толкования… должны применяться… во всех случаях, когда они означают установление действительного смысла нормы» [7, c. 306–307]. По словам же В. В.

 Лазарева, «при всех условиях необходимо устанавливать и руководствоваться в своих действиях подлинной волей законодателя, а не ее суррогатом и не ее противоположностью. Коль скоро допускается расширительное и ограничительное толкование, никаких ограничений в объекте [интерпретации] быть не должно» [10, c.

 83].

Другие же правоведы выделяли несколько видов юридических правил, распространительная или рестриктивная интерпретация которых мыслилась ими недопустимой. Скажем, А. С.

 Пиголкин писал: «Права и свободы… граждан… ни в коем случае не подлежат ограничительному толкованию, равно как и законы, ослабляющие ответственность по сравнению с предыдущим законом или полностью ее ликвидирующие (в том числе и амнистия)» [14, c. 113].

Вдобавок «не следует… расширительно или ограничительно толковать санкции правовых норм, если иное не предусмотрено в самом нормативном акте, поскольку санкция, предусматривающая неблагоприятные последствия для нарушителя предписания нормы, должна быть четко и ясно изложена, не должна допускать никаких сомнений и кривотолков в отношении своего содержания» [14, c. 114].

Наконец, «не подлежат распространительному толкованию… те нормы, которые представляют собой то или иное исключение из общего правила, предусмотренного другой нормой, поскольку подобные исключения должны быть всегда сформулированы четко, конкретно и ясно. Распространительное толкование таких исключений будет по сути дела нарушением общего правила, из которого делается исключение» [14, c. 113].

Отдельные правоведы добавляли к случаям, упомянутым А. С. Пиголкиным, другие ситуации запрещения расширительной и рестриктивной интерпретации права. В частности, по мнению А. Ф. Черданцева, нельзя толковать распространительно так называемые «исчерпывающие перечни» [22, c. 289], а «незаконченные» [22, c. 289] — ограничительно.

Изложенная теоретическая дискуссия выступает основанием для постановки следующего вопроса. Если концепция расширительного и ограничительного толкования права требует от структур государственной власти руководствоваться «действительным смыслом» юридических правил, то почему некоторые правовые нормы не должны подвергаться этой интерпретации?

Ни А. С. Пиголкин, ни А. Ф. Черданцев данный вопрос не рассматривали. Не делали этого и другие специалисты, которые также выделяли не подлежащие распространительному и ограничительному толкованию нормы права [3, c. 135, 136; 9, c. 37; 11, c. 13; 19, c. 109].

Скорее всего, для ответа на поставленный вопрос нужно исходить из простой аргументации. Доктрина расширительного и ограничительного толкования права характеризуется противоречием.

С одной стороны, здесь утверждается, что суверенной власти не удалось сформулировать в юридическом правиле предписание должного поведения, которое она желала закрепить в отмеченной норме.

С другой — постулируется, что упомянутое предписание возможно выявить путем интерпретации действующего права.

Однако ясен факт. Из функционирующих правовых норм невозможно извлечь предписание должного поведения, которое в них суверенной властью не сформулировано.

Сказанное приводит к следующему выводу. Предписания должного поведения, формулируемые в результате обращения к распространительному и рестриктивному толкованию права, не укладываются в содержание действующих юридических норм.

Аналогичную по смыслу точку зрения отстаивал С. А. Дробышевский. По его убеждению, расширительное и ограничительное толкование права предоставляет «правоприменителю возможность проводить в жизнь предписания должного поведения, отличающиеся от тех, которые составляют содержание правовых норм» [4, c. 27][2].

Выявленный результат для интерпретационной деятельности нехарактерен. Вот почему распространительное и рестриктивное толкование права к ней не относится.

Предписания, создаваемые путем изучаемой интерпретации, нарушают законность. Она, как известно, подразумевает обязанность государства действовать на точном основании правовых норм [23, c. 63].

Однако это нарушение законности происходит скрытно. Ведь предписание, вырабатываемое посредством распространительного или рестриктивного толкования правовой нормы, формулируется под видом ее применения. Последнее же постулируется осуществляемым в соответствии с «действительным смыслом» этого юридического правила.

Изложенное позволяет прийти к заключению. Расширительное и ограничительное толкование права следует классифицировать в качестве разновидности так называемой созидательной юридической фикции.

Она есть «любое суждение, которое скрывает или стремится утаить факт того, что под видом применения в конкретном случае действующей правовой нормы соответствующий государственный орган создает и реализует предписание, не укладывающееся в содержание упомянутого юридического правила» [5, c. 23].

С помощью созидательных фикций оказывается решенной важная для государства задача. Деятельность выполняющих функцию правоприменения государственных органов по формулированию не укладывающихся в содержание действующего права предписаний воспринимается населением как законная.

Данное обстоятельство, несомненно, положительно сказывается на эффективности правового регулирования. Во всяком случае, здесь исключается следование массой человеческих индивидуумов, подчиненных суверенной власти, примеру должностных лиц, отчасти не считающихся с действующими юридическими правилами [8, c. 72, 73–74].

На основе сказанного возможно выделить правило, которому должно быть подчинено применение расширительного и ограничительного толкования права. При решении вопроса о необходимости обращения к изучаемой интерпретации нужно сравнивать две вещи.

Имеются в виду зло и польза для государства, с точки зрения суверенной власти, от использования указанного толкования. Зло, в частности, заключается в охарактеризованном нарушении законности.

Польза может состоять в разнообразных благах, достигаемых посредством формулирования предписаний, не укладывающихся в содержание функционирующих правовых норм.

К ограничительному и расширительному толкованию права следует обращаться в случае, когда такая линия поведения, с точки зрения суверенной власти, приносит государству больше пользы, чем вреда. От применения этой интерпретации надлежит отказаться в противоположной ситуации.

Использование расширительного и ограничительного толкования права приводит к неодинаковым результатам. Так, предписания, сформулированные с помощью распространительной интерпретации правовых норм, нацелены на регламентацию общественных отношений, которые юридическими правилами не регулируются.

Данный результат характерен для правовосполнительной деятельности [5, c. 66–70]. Вот почему расширительное толкование юридических норм следует рассматривать как способ преодоления пробелов в праве.

Действительно, в качестве такого метода указанная интерпретация санкционируется суверенной властью отдельных государств. Например, в Гражданском кодексе Греции 1940 г.

сказано: «В случаях, не предусмотренных статутом, решения судов основываются либо на распространительном толковании юридических правил или статей договора, либо на их применении по аналогии, либо на общих принципах права» [1, p. 407].

Отечественная судебная практика тоже причисляет расширительную интерпретацию правовых норм к приемам преодоления пробелов в праве. Скажем, Правительствующий сенат в деле Бронштейна 1897 г. подчеркнул: «Суду не предоставлено право восполнять пробелы в обязательных постановлениях разных общественных учреждений (например, городских дум) путем распространительного их толкования» [6, c. 28].

При ограничительной интерпретации юридического правила скрывается создание иного по характеру предписания. В соответствии с последним интерпретируемая правовая норма в конкретном деле, где осуществляется толкование, оказывается неприменённой.

Скорее всего, сформулированным в настоящей статье правилом, которому должно быть подчинено применение расширительной и ограничительной интерпретации права, руководствуется отечественная судебная практика. Так, в п.

 10 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 11 января 2007 г. № 2 «О практике назначения судами Российской Федерации уголовного наказания» сказано: «В соответствии со статьей 63 УК РФ [Уголовного кодекса РФ 1996 г.

] перечень отягчающих наказание обстоятельств является исчерпывающим и расширительному толкованию не подлежит» [13].

Запрет на рестриктивную интерпретацию отдельных юридических правил установил, например, Конституционный Суд РФ. В одном из своих решений он подчеркнул: «Ограничения конституционного права на жилище могут быть установлены в конституционно значимых целях только федеральным законом, но не могут следовать из него по умолчанию или на основании ограничительного толкования его норм» [15].

По-видимому, в приведенных ситуациях сформулированные путем расширительной либо рестриктивной интерпретации права предписания, с точки зрения суверенной власти, причинили бы государству больше вреда, чем пользы. Вот почему применение этого толкования было здесь исключено.

Однако отечественной судебной практике известны и противоположные случаи. Они объясняются иной позицией суверенной власти.

Например, право Российской империи воспрещало привлекать к уголовной ответственности лиц, совершивших правомерные деяния [16, c. 413].

Тем не менее суды нарушали указанный запрет с целью пресечения упомянутых поступков, когда последние причиняли государству немалый ущерб. При этом трибуналы часто обращались к расширительному толкованию права.

Так, по словам Н. С.

 Таганцева, «в решениях уголовного кассационного департамента нередко встречаются выражения, что распространительное толкование законов уголовных во вред подсудимого не должно быть допустимо… это положение можно понимать разве в том смысле, что посредством распространительного толкования текста какой-либо статьи нельзя подводить под нее деяния, прямо невоспрещенные законом уголовным, хотя и от этого положения сам же Сенат делал крупные отступления по делам о шантаже, о любострастных деяниях и т. п.» [18, c. 180][3].

[2]              В. К. Ткаченко, С. Мыльников и А. В. Наумов придерживались мнения (правда, не обосновывая его никакой аргументацией), что расширительное и ограничительное толкование права приводит к созданию новых юридических правил [12, c. 21; 20, c. 80]. Едва ли эта точка зрения является верной.

Если правовая норма обязательна для всех ситуаций в государстве, подпадающих под нее, то установление, выработанное посредством рассматриваемой интерпретации, должно быть проведено в жизнь только в деле, по которому вынесено решение.

Таким образом, сформулированные путем распространительного и рестриктивного толкования права предписания никогда не являются тождественными по сфере действия юридическим правилам.

[3]              Другие примеры обращения отечественных судов к расширительному и ограничительному толкованию права см.: Постановление Президиума Высшего Арбитражного Суда РФ от 6 марта 2012 г.

№ 14340/11 // СПС «КонсультантПлюс: судебная практика»; О свободе договора и ее пределах: постановление Пленума Высшего Арбитражного Суда РФ от 14 марта 2014 г.

№ 16 // СПС «КонсультантПлюс: судебная практика».

Источник: https://riorpub.com/en/nauka/article/13254/view

Адвокат Титов
Добавить комментарий