Использование определений Конституционного суда РФ в судебном разбирательстве

Трубникова Т.В., ПРАВО НА СПРАВЕДЛИВОЕ СУДЕБНОЕ РАЗБИРАТЕЛЬСТВО В АКТАХ КОНСТИТУЦИОННОГО СУДА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

Использование определений Конституционного суда РФ в судебном разбирательстве

Трубникова Т.В., доцент кафедры уголовного процесса, прокурорского надзора и правоохранительной деятельности Томского государственного университета, кандидат юридических наук, доцент

предусмотренных Конституцией РФ права каждого на судебную защиту (ст. 46) и права потерпевшего на доступ к правосудию (ст. 52) не может рассматриваться в отрыве от содержания права на справедливое судебное разбирательство, закрепленного в ст. 6 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее – Европейская Конвенция) и его толкования Европейским Судом по правам человека.

Конституционный Суд Российской Федерации (далее – Конституционный Суд) сыграл чрезвычайно важную роль в становлении современного представления о содержании права на судебную защиту, включающего в себя основные составляющие права на справедливое судебное разбирательство, в отстаивании необходимости обеспечения реальной, а не формальной, иллюзорной возможности реализовать свое право на судебную защиту.

В частности, Конституционный Суд в своих актах: 1) неоднократно подчеркивал, что конституционное право каждого на судебную защиту должно толковаться с учетом положений статьи 6 Европейской Конвенции и решений Европейского Суда по правам человека, раскрывающих содержание права, предусмотренного ст.

6 Конвенции; 2) внес огромный вклад в понимание права на судебную защиту как права на определенную правовую процедуру, необходимую, при этом, по его мнению, для обеспечения эффективного восстановления в правах; 3) распространил право на судебную защиту на уголовный процесс, включив в число субъектов, этого права обвиняемого, подозреваемого, иных лиц, вовлеченных в уголовное судопроизводство, если их права были ограничены в ходе производства по уголовному делу;[2] 4) внес неоценимый вклад в отстаивание необходимости реального обеспечения права на судебную защиту (а не формального его провозглашения). При этом он далеко не ограничился одним только указанием на необходимость реализации этого права, но сформулировал, а фактически – создал целый ряд гарантий реализации данного права (прежде всего, применительно к уголовному процессу). Речь идет о трактовке Конституционным Судом состязательности как разграничения процессуальных функций, освобождении суда от обязанностей по поддержанию функции обвинения, обеспечении участникам уголовного процесса реального права знакомиться с аргументами противоположной стороны, права быть выслушанным судом (право потерпевшего принимать участие в прениях), права обжалования в суд решений, преграждающих доступ к правосудию, об ограничении возможностей отмены приговора в порядке надзора и т.д. В результате, содержание права на судебную защиту в актах Конституционного Суда стало более разработанным для уголовного процесса, чем для процесса гражданского.[3]

Законодатель, принимая УПК РФ, не просто воспринял сформулированные к тому времени позиции Конституционного Суда относительно права на судебную защиту, но отразил их в УПК зачастую «с перехлестом», нарушив тем самым баланс интересов различных участников уголовного процесса, найденный ранее Судом.

Так, Конституционный Суд не отрицал необходимости возвращения в некоторых случаях дела из суда для производства дополнительного расследования, а лишь признал неконституционным возложение на суд обязанности по собственной инициативе возвращать дело на дополнительное расследование по некоторым основаниям.

Он не признавал абсолютно недопустимой отмену оправдательного приговора в порядке надзора, а лишь указывал на необходимость сужения оснований для такой отмены. Он, наконец, в своем Постановлении от 20 апреля 1999 г.

№ 7-П, указывал на то, что оправдательный приговор должен быть постановлен, «если прокурор и потерпевший отказались от поддержания обвинения в суде», а не связывал возможность продолжения рассмотрения дела исключительно с позицией государственного обвинителя.

В этой ситуации Конституционному Суду приходится вновь, в изменившихся условиях, отыскивать утраченный в уголовном процессе баланс интересов общества, потерпевшего и обвиняемого, который позволил бы гарантировать реальную возможность реализации права каждого на судебную защиту.

При этом, как представляется, есть необходимость более четко сопоставить современные правовые позиции Конституционного Суда применительно к праву на судебную защиту с позициями Европейского Суда по правам человека о содержании права на справедливое судебное разбирательство.

При этом становится очевидным, что между пониманием права на судебную защиту Конституционным Судом и требованиями справедливости судебного разбирательства, вытекающими из ст.

6 Европейской Конвенции (в том виде как они понимаются Европейским Судом по правам человека), имеются существенные расхождения.

Первое из них касается понимания принципа состязательности. Европейский суд, считая состязательность непременным элементом справедливости судебного разбирательства, в то же время понимает ее иначе, чем Конституционный Суд.

Согласно правовой позиции Европейского Суда по правам человека, «принцип состязательности означает, что стороны в уголовном или гражданском процессе вправе знакомиться со всеми доказательствами или замечаниями, приобщенными к делу, комментировать их».

[4] «Право на состязательный процесс в уголовном деле означает, что как обвинению, так и защите должна быть дана возможность знать и комментировать поданные заявления и представленные доказательства другой стороны»[5].

Сформулированное Конституционным Судом понимание состязательности как разграничения процессуальных функций в свое время имело безусловно положительный эффект, акцентируя внимание не на теоретической возможности спора (состязания) между сторонами, но на необходимости ее реального гарантирования, поскольку возможность спора превращалась в фикцию в ситуации, когда на суд фактически были возложены обязанности по поддержанию обвинения.

В настоящее же время, когда в сознании юридической общественности необходимость разделения процессуальных функций в уголовном процессе уже является аксиомой, понимание состязательности только как разделения процессуальных функций (плюс равноправие сторон) начинает приносить существенный вред обеспечению справедливости судопроизводства.

Некоторые следователи, прикрываясь состязательностью, отказываются собирать оправдательные доказательства.

Некоторые ученые и практики во имя состязательности призывают не знакомить сторону защиты со всеми материалами уголовного дела по окончании предварительного расследования (ведь сторона защиты не обязана знакомить обвинение с собранными ею материалами).

Признание за государством (государственным обвинителем) права распорядиться обвинением, невзирая на позицию потерпевшего также формально соответствуя состязательности, нарушает права потерпевшего.

Возложение судом на сторону защиты обязанности самостоятельно обеспечивать явку в суд свидетелей (из числа перечисленных в обвинительном заключении), о допросе которых защита ходатайствует (поскольку в условиях состязательности суд не должен брать на себя функции сторон), предложения разрешить оглашать по ходатайству стороны обвинения протоколы допросов любых свидетелей, не явившихся в суд, поскольку иное, якобы, противоречит состязательности, ставя обвинение в неравное положение со стороной защиты – все это последствия неполного, узкого понимания состязательности, при котором разграничение процессуальных функций, должное служить гарантией реальной возможности спора, считается более значимым, чем обеспечение стороне реальной возможности знакомиться с доводами противоположной стороны, оспаривать представляемые ею доказательства (в том числе лично допрашивая ее свидетелей или участвуя в их допросе), представлять свои доказательства и доводить до суда свою позицию по делу, которую суд был бы вправе учесть при вынесении решения по делу, то есть более значимым, чем, собственно, возможность спора, являющегося существом состязательности.

В этих условиях, возможно, Конституционному Суду стоит откорректировать свою позицию относительно понимания принципа состязательности с тем, чтобы исключить такое неправомерное его толкование.

Второе обстоятельство, которое существенным образом разводит позиции Европейского Суда по правам человека и Конституционного Суда, касается соотношения состязательности с другими элементами, включаемыми в понятие справедливого правосудия.

Европейский Суд неоднократно подчеркивал, что состязательность является «только одной из черт более широкой концепции справедливого судопроизводства по уголовным делам»[6]. Судебное разбирательство в целом должно иметь справедливый характер.

В отличие от этого, Конституционный Суд, кажется, отдает предпочтение началу состязательности (как разделению процессуальных функций) перед всеми другими элементами справедливого судебного разбирательства даже в том случае, если это способно привести к невозможности реализации права потерпевшего довести до суда свою позицию по делу и обязывает суд выносить постановление о прекращении уголовного дела вне зависимости от позиции, сложившейся у него в результате исследования «всех значимых материалов»[7].

Наконец, если Европейский Суд регулярно подчеркивает необходимость обеспечения не иллюзорных, а реальных прав на справедливое судебное разбирательство, то Конституционный Суд, так много сделавший для реального обеспечения права на судебную защиту, в последнее время, как представляется, в некоторых случаях отступает от этого требования.

В качестве примера можно привести уже упомянутое выше Постановление от 8 декабря 2003 г.

№ 18-П, в котором Суд, обосновав наличие у потерпевшего права иметь реальную возможность довести свою позицию относительно всех аспектов дела до сведения суда, не нашел нарушения конституционного права на судебную защиту в положении, при котором суд, выслушав мнение потерпевшего, не имеет возможности учесть это мнение при вынесении итогового решения по делу. При таких условиях заслушивание мнения потерпевшего судом по вопросу о прекращении дела, очевидно, превращается в формальность, в бессмыслицу, а само право потерпевшего на судебную защиту в этом случае приобретает иллюзорный характер. Более того, отказ потерпевшему в судебной защите не может быть компенсирован и в последующем, поскольку обжалование потерпевшим постановления о прекращении уголовного дела в связи с отказом государственного обвинителя от обвинения также представляет лишь иллюзорную, а не реальную возможность защиты его прав, ввиду того, что такое постановление выносится судом в полном соответствии с законом.

Имеются и другие акты – определения – Конституционного Суда об отказе в принятии к рассмотрению жалоб лиц, применительно к которым закон предусматривал лишь формальные, иллюзорные, а не реальные гарантии защиты их конституционного права на судебную защиту. Например, Определение от 2 апреля 2009 г.

№ 477-О-О, в котором Суд счел не противоречащей Конституции Российской Федерации возможность оглашения в судебном разбирательстве показаний лиц, которые в суде воспользовались правом, предоставленным им ст. 51 Конституции РФ, невзирая на право обвиняемого допрашивать показывающих против него свидетелей.

При этом Суд указал, что сторона защиты может оспаривать оглашенные показания путем заявления ходатайств об исключении недопустимых доказательств или об истребовании дополнительных доказательств в целях проверки допустимости и достоверности оглашенных показаний, а также с помощью иных средств.

Между тем, такое право является явно формальным, поскольку согласно действующему законодательству такие показания являются допустимым доказательством, а иными способами (с помощью истребования других доказательств) далеко не всегда возможно оспорить показания лица, которое не было допрошено в суде.

Между тем, Европейский Суд по правам человека уже высказывал свое мнение по аналогичной проблеме в Постановлении по делу «Унтерпертингер против Австрии» от 22.10.1986 г.

, сформулировав позицию, согласно которой судебное разбирательство будет иметь в целом несправедливый характер, если приговор суда будет основан исключительно или преимущественно на показаниях свидетелей, которых суд не имел возможности заслушать, а сторона защиты – допросить.

В качестве еще одного примера можно привести Определение Конституционного Суда от 8 февраля 2007 г.

№ 325-О-О, в котором Суд, противореча приведенной им же позиции Европейского Суда по правам человека, согласно которой беспристрастность судьи должна оцениваться, в частности, в соответствии с объективным подходом, который определяет, имелись ли достаточные гарантии, чтобы исключить какие-либо сомнения по данному поводу (Постановление от 24 мая 1989 года по делу «Hauschildt v. Denmark»), записал, что участники судебного разбирательства должны испытывать доверие к суду, которое может быть поставлено под сомнение только на основе достоверных и обоснованных доказательств, свидетельствующих об обратном. В результате Суд пришел к выводу, что предусмотренный ГПК РФ (и УПК РФ также) порядок разрешения вопроса об отводе, заявленном судье, рассматривающему дело единолично, не противоречит Конституции. Возникают, между тем, существенные сомнения: действительно ли такой порядок обеспечивает достаточные гарантии, исключающие сомнения в беспристрастности единоличного судьи?

Представляется, что приведенные выше примеры, в которых Конституционный Суд признает достаточными формальные гарантии права на судебную защиту, не обращаясь к вопросу о том, достаточно ли их для обеспечения реального гарантирования данного права, а также случаи расхождения позиций Конституционного Суда с правовыми позициями Европейского Суда по правам человека могут нести достаточно серьезную опасность для реализации права каждого на судебную защиту в РФ, а потому должны быть скорректированы.

См.: Постановление Конституционного Суда РФ от 8 декабря 2003 г. № 18-П.

»

Источник: https://www.iuaj.net/node/255

Курс уголовного процесса

Использование определений Конституционного суда РФ в судебном разбирательстве

Судебный надзор Верховного Суда РФ. Надзорная функция – одна из трех функций, возложенных на Верховный Суд РФ согласно ст.

126 Конституции РФ: «Верховный Суд Российской Федерации является высшим судебным органом по гражданским делам, разрешению экономических споров, уголовным, административным и иным делам, подсудным судам, образованным в соответствии с федеральным конституционным законом, осуществляет в предусмотренных федеральным законом процессуальных формах судебный надзор за деятельностью этих судов и дает разъяснения по вопросам судебной практики». Во исполнение положений Конституции РФ действующий УПК РФ в главе 481 закрепил, что единственной судебной инстанцией, осуществляющей функцию судебного надзора, является Президиум Верховного Суда РФ (ч. 1 ст. 4121).

Существо надзорных функций Верховного Суда РФ составляет проверка законности приговора, определения, постановления суда, вступившего в законную силу. Надзорная инстанция, не входя в исследование фактической стороны уголовного дела, анализирует только правильность применения норм материального и процессуального права.

В Президиум Верховного Суда РФ обжалуются:

  1. судебные решения, вынесенные по первой инстанции верховными судами республик, краевыми, областными и иными, приравненными к ним судами, если эти решения были предметом апелляционного рассмотрения в Верховном Суде РФ;
  2. судебные решения окружных (флотских) военных судов, если они были предметом апелляционного рассмотрения в Верховном Суде РФ;
  3. судебные решения, вынесенные Судебными коллегиями Верховного Суда РФ в апелляционном порядке;
  4. судебные решения, вынесенные Судебными коллегиями Верховного Суда РФ в кассационном порядке;
  5. постановления Президиума Верховного Суда РФ.

Среди названных решений особого внимания заслуживает последний пункт, поскольку он имеет принципиальное значение при решении вопроса, являются ли непоколебимыми надзорные решения высшей судебной инстанции или они также подлежат потенциальному пересмотру самой же надзорной инстанцией? Ясно, что действующая редакция закона не оставляет сомнений во втором варианте ответа. При этом эффективность такого пересмотра довольно спорна по следующим соображениям.

Неотъемлемым правом каждого лица, вовлеченного в сферу уголовного судопроизводства, является право на справедливое судебное разбирательство, которое означает, что уголовное дело должно быть рассмотрено публично компетентным, независимым и беспристрастным судом, созданным на основании закона (ст.

10 Всеобщей декларации прав человека, ст. 14 Международного пакта о гражданских и политических правах, ст. 6 Конвенции о защите прав человека и основных свобод).

Обеспечение беспристрастности суда основывается на классическом юридическом принципе пето judex in propria causa и традиционно достигается за счет запрета повторного участия судьи в рассмотрении дела, если ранее тем или иным образом он уже принимал участие в его рассмотрении, а также в случае его прямой или косвенной заинтересованности в исходе дела (ст. 61 и 63 УПК РФ). Обоснованные сомнения в беспристрастности судьи, по признанию Конституционного Суда РФ, возникают тогда, когда на рассмотрение судьи ставятся вопросы, относительно которых им ранее уже выносились соответствующие решения, так как судья не должен подвергать критике принятые им же решения либо осуществлять их пересмотр. Проверка Президиумом Верховного Суда РФ своих же надзорных постановлений, фактически разрешенная п. 5 ч. 3 ст. 4121 УПК РФ, представляет собой производство, направленное на переоценку ранее сделанных выводов на основе повторного рассмотрения уже исследованных ранее материалов дела (дополнительные материалы в обоснование доводов жалобы сторонам представлять запрещено). Использование механизма пересмотра судебных решений, вступивших в законную силу, просто в целях проведения повторного рассмотрения недопустимо и противоречит принципу res judicata.

При этом участию судьи в рассмотрении уголовного дела в порядке надзора не может препятствовать его предыдущее участие в вынесении по данному уголовному делу решений по тем или иным процессуальным вопросам, не касающимся предмета предстоящего судебного разбирательства. К примеру, это может быть постановление Президиума Верховного Суда РФ, вынесенное в порядке разрешения вопроса о возобновлении производства по уголовному делу ввиду новых и вновь открывшихся обстоятельств (ст. 417 УПК РФ).

В то же время сугубо институциональные проблемы приводят к тому, что закон вынужденно оставляет возможность для пересмотра решений высшей судебной инстанции. Связано это с невозможностью иначе исправить гипотетические нарушения уголовного и уголовно-процессуального законов, допущенные самим Президиумом Верховного Суда РФ.

С одной стороны, никаких иных судебных инстанций над Президиумом Верховного Суда РФ нет и быть не может.

С другой стороны, любая серьезная судебная ошибка, в результате которой человек незаконно подвергся уголовной репрессии, должна быть исправлена, независимо от того, кем она допущена, на что указал Конституционный Суд РФ еще в Постановлении от 2 февраля 1996 г. № 4-П.

Вариантов того, как это сделать, немного: а) либо использовать институт новых и вновь открывшихся обстоятельств (гл. 49 УПК РФ), что приводит к очевидной деформации последнего; б) либо допустить пересмотр решений Президиума Верховного Суда РФ самим же Президиумом.

Долгое время законодатель и практика шли по первому пути, используя подходы, заложенные в Постановлении Конституционного Суда РФ от 2 февраля 1996 г. Это привело к «безразмерности» института новых и вновь открывшихся обстоятельств, о чем подробнее будет говориться далее.

Сегодня законодатель в определенной мере вернул status quo, для чего потребовалось допустить право Президиума Верховного Суда РФ пересматривать свои собственные решения, тем более что Конституционный Суд РФ такой вариант также не исключал. При всех недостатках подобного подхода, на которые обращено внимание выше, речь здесь идет не более чем о выборе «меньшего из зол» и о возможности возврата к классическому построению стадии пересмотра уголовных дел по новым и вновь открывшимся обстоятельствам.

Процессуальное руководство деятельностью нижестоящих судов: указания надзорной инстанции нижестоящим судам.

В числе стоящих перед надзорной инстанцией задач (помимо выявления и исправления судебных ошибок и обеспечения единообразного толкования и применения закона), следует выделить еще одну – руководство деятельностью нижестоящих судов.

В ее основе лежит право суда вышестоящей инстанции давать обязательные для исполнения указания нижестоящим судам. Такие указания могут быть даны только в предусмотренном процессуальном порядке и в установленных законом пределах, позволяющих гарантировать независимость нижестоящего суда при осуществлении правосудия.

Президиум Верховного Суда РФ, действуя как суд надзорной инстанции, вправе давать указания только в рамках производства по надзорной жалобе (представлению) и только тому суду, в который дело будет возвращено после отмены судебного решения. Они формулируются судом в мотивировочной части надзорного постановления и являются обязательными для суда, в который передано уголовное дело для нового рассмотрения.

Указания Президиума Верховного Суда РФ нижестоящим судам представляют собой требования об устранении выявленных в ходе надзорного производства нарушений закона.

На практике такие требования формулируются достаточно широко, например: «при новом рассмотрении уголовного дела суду следует учесть изложенное, всесторонне, полно и объективно исследовать имеющиеся доказательства по делу, рассмотреть содержащиеся в надзорной жалобе доводы, дать действиям осужденного правильную юридическую оценку и принять законное и обоснованное решение»1Определение Верховного Суда РФ от 16 апреля 2010 г. по делу № 5-Д10-7..

Также на практике распространены указания надзорной инстанции, обязывающие нижестоящий суд проверить и оценить доводы надзорной жалобы, которые не были исследованы ею самой по причине того, что решение подлежало отмене2См.

, например, постановления Президиума Верховного Суда РФ от 30 июля 2014 г. № 94-П14; от 9 июля 2014 г. № 353-П13ПР; от 28 мая 2014 г. № 58-П14 и др..

В данном случае обязанность дать мотивированный ответ на все доводы надзорной жалобы (представления) фактически ложится на суд, вновь рассматривающий уголовное дело.

Важным моментом при оценке содержания указаний надзорной инстанции является то, что такие указания не могут касаться существа дела, предрешать выводы суда нижестоящей инстанции о достоверности или недостоверности того или иного доказательства, преимуществах одних доказательств перед другими или определять, какое судебное решение должно быть принято по окончании производства (ч. 3 ст. 41212 УПК РФ). Разрешение всех этих вопросов – исключительная компетенция суда, в производстве которого находится уголовное дело3Постановление Конституционного Суда РФ от 2 июля 1998 г. № 20-П «По делу о проверке конституционности отдельных положений ст. 331 и 464 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР в связи с жалобами ряда граждан» (п. 3).. Какое бы то ни было вмешательство в отправление правосудия недопустимо. Это абсолютный запрет, следующий из конституционного принципа независимости судей и подчинения их только Конституции РФ и федеральному закону (ст. 120 Конституции РФ, ст. 1 Закона РФ «О статусе судей в Российской Федерации»).

Источник: https://isfic.info/ugpro1/prockurs106.htm

Новости / Аналитика

Использование определений Конституционного суда РФ в судебном разбирательстве

Российский Конституционный Суд: итоги 2018 года

Ольга Кряжкова, к.ю.н., член Экспертного совета Института права и публичной политики;  доцент Российского государственного университета правосудия

Анализируя итоги деятельности российского Конституционного Суда в 2018 году и не претендуя при этом на глубокие обобщения, хотелось бы обратить внимание специалистов на три существенных момента: долгосрочные тенденции конституционно-судебной практики; наиболее примечательные дела, рассмотренные Судом за этот период и кадровый состав Суда.

Основные тенденции в практике Суда. Можно выделить три основные тенденции.

Первая – это продолжающийся рост числа постановлений (итоговых решений, принятых после рассмотрения дела по существу в судебном заседании). Если годом ранее Суд принял 40 постановлений, и это стало заметным событием на фоне 28 итоговых решений 2016 года, то в 2018 году – 47. Прирост составил 17,5% (в 2017 году – 42,86%).

Роль этого показателя, однако, не стоит преувеличивать. Речь идёт не о повышении продуктивности Суда, а скорее об изменении технологии его работы с обращениями. В 2000-х годах наряду с постановлениями активно выносились «квазиитоговые» определения Суда с позитивным содержанием.

В них Суд выражал своё отношение к спорной правовой норме и формулировал общеобязательные правовые позиции, не проводя отдельного судебного разбирательства по сути вопроса. Максимальное число таких определений – 81 – было вынесено в 2006 году.

Тогда же Суд принял наименьшее количество постановлений за всю свою историю – 10. А в 2018 году этих определений меньше, чем когда-либо – 5[1].

Таким образом, если учесть определения с позитивным содержанием, то получится, что в 2018 году Суд вынес почти в два раза меньше итоговых и «квазиитоговых» решений, чем в 2006 году.

Вторая – это уменьшение доли дел, рассмотренных в режиме слушания (открытое, а как теоретически возможный вариант – и закрытое судебное заседание с участием сторон и других лиц, или устный процесс).

Абсолютное большинство постановлений 2018 года – 37 (78,72%) – вынесено в режиме без слушания, предполагающем лишь исследование документов (письменный процесс), и только 10 (21,28%) – после открытых судебных заседаний. В первые четыре года существования письменного процесса (2011-2014) в Суде всё же отдавалось предпочтение слушаниям.

Так, ситуация 2013 года выглядит почти зеркальной: из 30 постановлений 23 (76,67%), вынесено по итогам устного процесса, и всего 7 (23,33%) – после письменного.

Согласно Федеральному конституционному закону «О Конституционном Суде Российской Федерации» Суд может рассматривать дела без слушания, если придёт к выводу о том, что вопрос может быть разрешён на основании содержащихся в ранее принятых постановлениях Суда правовых позиций и проведение слушания не является необходимым для обеспечения прав стороны (часть первая статьи 47.1). То есть наличие сложившейся конституционно-судебной практики по теме обращения вполне может быть фактором, влияющим на отбор дел для рассмотрения по существу.

Третья тенденция связана с типами резолюций в постановлениях Суда. Сейчас Суд гораздо чаще, чем после возобновления своей деятельности в 1995 году, даёт проверяемым правовым нормам конституционно-правовое истолкование вместо того, чтобы признавать их неконституционными.

Такие решения адресованы не законодательным, а правоприменительным органам, так как корректируют не содержание правовых норм, а практику их применения.

Из 47 постановлений 2018 года 26 (55,32%) – это постановления о выявлении конституционно-правового смысла норм, 17 (36,17%) – о признании норм неконституционными, два (4,26%) – о признании норм конституционными и ещё два (4,26%) заключают в себе «расщепление» нормы, т.е. объявляют её в чём-то конституционной, а в чём-то – неконституционной.

Для сравнения: в 1999 году по делам нормоконтроля было принято 15 постановлений Суда, и в десяти из них (66,67%) содержится резолюция о несоответствии нормы Конституции, в трёх (20%) нормам дано конституционно-правовое истолкование, в двух (13,33%) нормы признаны соответствующими Конституции.

В информационных документах Суда утверждается, что теперь «российское конституционное правосудие более гибко, чем прежде, воздействует на правовую систему, предпочитая простой дисквалификации подвергающихся проверке законоположений корректировку их применения посредством выявления конституционно-правового смысла соответствующих законоположений»[2] и что «оптимальным и в перспективе преобладающим способом разрешения конституционно-правового спора является [именно] конституционно-правовое истолкование рассматриваемых нормативных положений»[3]. Среди юристов бытует мнение о том, что Суд всё чаще выступает в роли кассационной судебной инстанции[4], а не «негативного законодателя», каким он задумывался изначально. Вместе с тем от заявителей жалоб в Суде по-прежнему требуется оспаривать правовые нормы, а не судебные решения. Это противоречие рано или поздно даст о себе знать и, возможно, приведёт к изменению компетенции Суда.

Значимые дела. В постановлениях 2018 года чаще всего затрагивались вопросы частного права (16 постановлений), публично-правовая тематика (14), вопросы трудового права и социальной защиты (11) и уголовное право и уголовный процесс (6).

Среди самых интересных решений:

1) в сфере частного права – Постановление по делу об усыновителях с ВИЧ и гепатитом С от 20 июня 2018 года № 25-П[5]. В Суд обратилась семейная пара, желавшая, но не сумевшая оформить усыновление из-за диагноза жены. Ребёнок был рождён родной сестрой жены от биологического материала мужа.

Сразу после рождения сестра отказалась от ребёнка; тот жил и воспитывался в этой семье. Препятствием к усыновлению стали положения Семейного кодекса Российской Федерации и утверждённого российским Правительством перечня заболеваний, при наличии которых усыновление невозможно.

Конституционность этих положений была оспорена в Суде.

Правовые нормы были признаны неконституционными в той мере, в какой они позволяют отказывать в усыновлении ребёнка, который в силу уже сложившихся семейных отношений проживает с лицом, инфицированным ВИЧ и гепатитом С, если из установленных судом обстоятельств в их совокупности следует, что усыновление позволяет юридически оформить эти отношения и отвечает интересам ребёнка. Решение Суда, хотя и не ликвидирует проблему дискриминации людей с некоторыми заболеваниями в семейных правоотношениях, открывает возможность говорить об этом в будущем.

2) в сфере публичного права – Постановление по делу о границе между Республикой Ингушетия и Чеченской Республикой от 6 декабря 2018 года № 44-П[6]. Разбирательство было инициировано Главой Ингушетии Юнус-Беком Евкуровым.

Евкуров просил Суд подтвердить конституционность республиканского закона, утвердившего Соглашение об установлении границы с Чечнёй, а также признать действующим само Соглашение.

Ранее Конституционный Суд Ингушетии признал эти документы противоречащими республиканской Конституции, в частности, потому, что решение о границе было принято без референдума[7]. Всё это происходило на фоне массовых протестов граждан в Ингушетии, выступавших против Соглашения. Просьба Евкурова была удовлетворена.

Суд занял позицию, что КС Ингушетии не был правомочен рассматривать данное дело, а закон об утверждении Соглашения, как и само Соглашение, не противоречат Конституции России, являются действительными и общеобязательными.

В 2013 году похожая история случилась с Законом Челябинской области о транспортном налоге. Закон был оставлен в силе Конституционным Судом России после того как его нуллифицировал областной Уставный суд[8]. Вскоре тот был упразднён.

В соответствии с Федеральным конституционным законом «О судебной системе Российской Федерации» Конституционный Суд и региональные конституционные (уставные) суды не образуют централизованной системы.

Каждый из них функционирует сам по себе. Конституционный Суд не вправе пересматривать решения последних. Однако, по сути, именно это и произошло.

В этом состоит главный противоречивый смысл Постановления № 44-П.

3) в сфере трудового права и социальной защиты – Постановление по делу о размере компенсации за неиспользованные отпуска от 25 октября 2018 года № 38-П[9]. Четверо заявителей столкнулись с ограничительным подходом судов к определению размера такой компенсации.

Хотя Трудовой кодекс Российской Федерации прямо устанавливает, что при увольнении работнику выплачивается компенсация за все неиспользованные отпуска, их дела были решены иначе.

Со ссылкой на Конвенцию МОТ № 132 «Об оплачиваемых отпусках», а также на положения Трудового кодекса о сроках обращения в суд было сказано, что компенсация выплачивается только за период в 21 месяц, предшествовавший дню увольнения.

Конституционный Суд выявил конституционно-правовой смысл спорных правовых норм: работнику может быть присуждена компенсация за все неиспользованные отпуска независимо от времени, прошедшего с момента окончания года, за который полагался отпуск. Но работник должен обратиться в суд с соответствующим требованием в срок, установленный законом.

В данном деле, помимо прочего, было скорректировано неверное понимание судами положения Конвенции МОТ № 132 о предельном сроке использования отпуска. Оно имеет отношение к тем, кто продолжает трудиться, но не к тем, кто увольняется или уже уволен.

4) в сфере уголовной юстиции – Постановление по делу о «пьяных» виновниках ДТП со смертельным исходом от 25 апреля 2018 года № 17-П[10].

Запрос о проверке конституционности примечания к статье 264 «Нарушение правил дорожного движения и эксплуатации транспортных средств» Уголовного кодекса Российской Федерации, определяющего, кого считать находящимися в состоянии опьянения, исходил от Ивановского областного суда.

В производстве суда находилось уголовное дело водителя, скрывшегося с места ДТП и явившегося с повинной через год после этого события, унесшего жизни двоих людей. Подтвердить факт алкогольного опьянения водителя, а следовательно, привлечь его к более тяжкой ответственности при таких обстоятельствах невозможно.

Конституционный Суд установил, что действующие правила содержат пробел, создающий преимущества тем, кто (неправомерно) скрывается с места ДТП. Примечание к статье 264 Уголовного кодекса было признано не соответствующим Конституции.

Рассматриваемое постановление интересно своими правовыми последствиями.

Суд отвёл федеральному законодателю один год на то, чтобы ликвидировать лазейку, позволяющую нетрезвым водителям избегать адекватной квалификации их действий.

В течение этого срока судам нельзя признавать виновников ДТП с тяжкими последствиями находившимися в состоянии опьянения на основании косвенных доказательств, например, свидетельских показаний.

Из пяти определений с позитивным содержанием 2018 года наиболее интересно Определение об административных штрафах за осуществление миссионерской деятельности с нарушением требований законодательства о свободе совести, свободе вероисповедания и о религиозных объединениях от 15 октября 2018 года № 2514-О[11].

Документ касается состава правонарушения, введённого в Кодекс Российской Федерации об административных правонарушениях антитеррористическим «пакетом Яровой» 2016 года (часть 4 статьи 5.26).

Суд уточнил, что нельзя привлечь к ответственности по этому положению за один лишь факт неуведомления властей о продолжении деятельности религиозной группы, что произошло в отношении заявителя. Судам общей юрисдикции следует учитывать всю совокупность обстоятельств совершённого правонарушения, а также ранее сформулированные позиции Суда о признаках миссионерской деятельности.

Кадровый состав Суда. В 2018 году Суд работал в составе, не изменившемся с 2016 года и включающем шестнадцать судей.

Правом предлагать Президенту Российской Федерации кандидатуры на вакантные должности судей для внесения в Совет Федерации (свободны три судейских кресла) до сих пор не воспользовался никто из уполномоченных на то субъектов (члены Совета Федерации, депутаты Государственной Думы, законодательные (представительные) органы субъектов Российской Федерации, высшие судебные органы, федеральные юридические ведомства, всероссийские юридические сообщества, юридические научные и учебные заведения).

На пост председателя в январе был переназначен 75-летний В.Д. Зорькин, возглавляющий Суд непрерывно с 2003 года. (Для председателя Суда с 2010 года не существует предельного возрастного предела.)

Одним из двух заместителей председателя в декабре, за месяц до своего 70-летия, вновь стала О.С. Хохрякова, занимающая эту должность с 2008 года.

Это стало возможным после поправок в Федеральный конституционный закон «О Конституционном Суде Российской Федерации» от 29 июля 2018 года, позволивших заместителям председателя не уходить в отставку дольше, чем обычным судьям – до достижения 76, а не 70 лет.

Источник: http://ilpp.ru/news/analitika/2019/03/01/analitika_1088.html

Правовые позиции конституционного суда российской федерации по вопросам уголовного судопроизводства

Использование определений Конституционного суда РФ в судебном разбирательстве

Обложка

Штадлер Г. В. Актуальные вопросы работы государственных, надзорных и правоохранительных органов в сфере профилактики и противодействия преступности несовершеннолетних (доклад на межведомственном совещании руководителей правоохранительных органов Южного федерального округа 28 октября 2016 года)

Безбородов Д. А. Об использовании сравнительных методов в уголовно-правовом исследовании

Зарубин А. В. Ответственность за незаконное предпринимательство в уголовном праве зарубежных государств

Краев Д. Ю. Некоторые вопросы квалификации убийства женщины, заведомо для виновного находящейся в состоянии беременности

Любавина М. А. Незаконное перемещение предметов наркоконтрабанды через Государственную границу Российской Федерации

Романова В. В. К вопросу о соотношении понятий «служебные полномочия» и «служебное положение»

Федышина П. В. Взаимосвязь вины и способа совершения преступления

Щепельков В. Ф., Пряхина Н. И., Суслина Е. В. Критический анализ предложений по реформированию института помилования в российском праве

Данилова Н. А., Резяпкина Н. Ф. О некоторых направлениях подготовки прокурора к поддержанию государственного обвинения по уголовному делу о незаконном предпринимательстве

Елагина Е. В. Заключение специалиста: некоторые проблемы формирования и использования

Серова Е. Б., Воронкова О. А. К вопросу о необходимости назначения повторных судебно-медицинских экспертиз по уголовным делам о ятрогенных преступлениях

Ларинков А. А., Кузнецова Л. В. Анализ и оценка прокурором нарушений, допускаемых органами, осуществляющими оперативно-розыскную деятельность, в ходе обследования помещений, зданий, сооружений, участков местности и транспортных средств

Торговченков В. И. Актуальные вопросы назначения и производства судебной экспертизы

Шадрин В. С., Андросов С. В. О соотношении прокурорского надзора и судебного контроля за процессуальной деятельностью органов предварительного расследования

Григорьева М. А., Беляева А. С. Анализ прокурором материалов уголовного дела: сущность и основные направления

Коряченцова С. И. Отдельные вопросы прокурорского надзора за исполнением градостроительного законодательства

Кустов М. Н. Актуальные проблемы прокурорского надзора за исполнением законов при привлечении к труду осужденных в пенитенциарных учреждениях

Васильчикова Н. А. Защита прокурором публичных интересов в гражданском процессе

Гуреева О. А. Роль и значение участия прокурора в гражданском судопроизводстве на современном этапе

Фирсов В. В. Осуществление контроля за представлением налогоплательщиками налоговых деклараций как одна из основ оптимизации налоговой системы

Басов С. Л. Особенности производства по делу об административно наказуемом правонарушении — нанесении побоев

Честнов И. Л. Государство в постклассическом измерении

Шиплюк В. А. Правовые позиции Конституционного Суда Российской Федерации по вопросам уголовного судопроизводства

В. А. ШИПЛЮК                                                             УДК 342.9

Право на защиту.

В соответствии с Определением Конституционного Суда Российской Федерации от 19.07.2016 № 1453-О(1) закрепленное в ч. 2 ст.

48  Конституции Российской Федерации право каждого задержанного, заключенного под стражу, обвиняемого в совершении преступления пользоваться помощью адвоката (защитника) с момента соответственно задержания, заключения под стражу или предъявления обвинения не означает право подозреваемого или обвиняемого выбирать в качестве защитника любое лицо по своему усмотрению и не предполагает возможность участия в уголовном процессе любого лица в качестве защитника. Гарантируя каждому, в том числе подозреваемому и обвиняемому, право на получение именно квалифицированной юридической помощи, государство вправе устанавливать с этой целью определенные профессиональные и иные квалификационные требования к лицам, уполномоченным на оказание такой помощи.

В соответствии с Определением Конституционного Суда Российской Федерации от 23.06.

2016 № 1432-О(2) выполнение процессуальных обязанностей защитника предполагает наличие у него удостоверения адвоката и ордера на ведение уголовного дела в отношении конкретного лица, по предъявлении которых лицу или органу, осуществляющему производство по уголовному делу, он допускается к участию в этом деле и наделяется правами, предусмотренными ст. 53 УПК РФ, в том числе правом иметь свидания с подзащитным. Допуск адвоката к участию в уголовном деле не ставится в зависимость от усмотрения должностного лица или органа, в производстве которого находится уголовное дело. Часть 2 ст. 38 УПК РФ не содержит каких-либо норм, наделяющих следователя полномочием выносить правоприменительные акты, разрешающие защитнику участвовать в деле.

Особый порядок судебного разбирательства.

Постановлением Конституционного Суда Российской Федерации от 20.07.2016

Стр.110

№ 17-П(1) взаимосвязанные положения чч. 2 и 8 ст. 56, ч. 2 ст. 278 и главы 40.

1 УПК РФ признаны не противоречащими Конституции Российской Федерации, поскольку данные положения — по своему конституционно-правовому смыслу в системе действующего правового регулирования — предполагают, что: обвиняемый по уголовному делу, выделенному в отдельное производство в связи с заключением досудебного соглашения о сотрудничестве, может по ходатайству стороны обвинения участвовать в судебном заседании по основному уголовному делу в целях дачи показаний в отношении лиц, обвиняемых в соучастии в том же преступлении; такое лицо (в силу особенностей своего правового положения в уголовном процессе) не является подсудимым (обвиняемым) по основному уголовному делу и в то же время как обвиняемый по выделенному уголовному делу, в силу заключенного им досудебного соглашения о сотрудничестве связанный обязательством сообщать сведения, изобличающие других соучастников преступления, по своему процессуальному статусу не является свидетелем по основному уголовному делу; на обвиняемого по уголовному делу,
выделенному в отдельное производство в связи с заключением досудебного соглашения о сотрудничестве, при его допросе в судебном заседании по основному уголовному делу в целях получения показаний в отношении других соучастников преступления не распространяются требования ст.ст. 307 и 308 УК РФ об уголовной ответственности за отказ от дачи показаний или дачу заведомо ложных показаний и, соответственно, предусмотренные УПК РФ правила о предупреждении допрашиваемых лиц о такой ответственности; обвиняемый по уголовному делу, выделенному в отдельное производство в связи с заключением досудебного соглашения о сотрудничестве, при его допросе в судебном заседании по основному уголовному делу предупреждается о предусмотренных главой 40.1 УПК РФ последствиях нарушения при даче показаний обязательств, указанных в досудебном соглашении о сотрудничестве, в том числе в случае умышленного сообщения ложных сведений или умышленного сокрытия от судебного следствия каких-либо существенных сведений.

Стр.111

Источник: http://www.procuror.spb.ru/k1925.html

Адвокат Титов
Добавить комментарий